![]() |
![]() Ярославское региональное отделение общероссийской общественной организации СОЮЗ РОССИЙСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ |
||
НАВИГАЦИЯ
|
Архив 2011 г. Н. Папоркова Романтизм в поэзии К.В. Васильева и Н.С. Гоголева Романтизм как художественный метод и способ мировосприятия появился более двух столетий назад, но до сих пор для него так и не существует одного исчерпывающего и общепринятого определения. Сложность внутренней сущности романтизма заключается в его противоречивости и многогранности. При всей внешней узнаваемости, романтизм включает в себя множество разных течений. Так, немецкий романтизм больше тяготел к мистическим сторонам жизни, французский – к гражданским темам, английский же воспевал свободного и одинокого героя с его неповторимым внутренним миром. Впервые определение «романтический» появилось в Англии около середины ХVII века для обозначения экстравагантных, фантастических и нереальных явлений. Столетие спустя это прилагательное стало практически синонимом слов «прекрасный», «безупречный», «совершенный» (относительно произведения – с точки зрения формы). Романтизм заново открыл природу, как свободное начало, дарующее жизнь всему сущему, категорию детства, как первозданный исток чистоты и мудрости, и стихию души, как вечный источник чувств, равный природным стихиям. Три основные составляющие мирового романтизма: свобода, любовь и дорога. Свобода – как вечная философская категория, означающая возможность Божьего творения выбрать собственный путь и следовать ему. Любовь – как встреча двух бесконечно одиноких, и, в то же время, изначально родных душ в мире бесконечного одиночества. И дорога – как вечная метафора жизни и духовного состояния романтического героя в мире, как философская рифма и экзистенциальный синоним к слову «тревога», потому что поиск ответов на мучительные вопросы бытия возможен только в пути. При этом, путь вовсе не обязательно понимается как реальное перемещение в пространстве – это может быть внутренний путь к Богу, к постижению смысла жизни, даже к пониманию собственной души и своего предназначения в мире. Русский романтизм – явление глубоко самобытное и неповторимое. Он существенно отличался от европейского. Русский романтизм представлен поэтами, совершенно не похожими друг на друга: В. А. Жуковским, А.С. Пушкиным (периода южной ссылки), Е.А. Баратынским, К.Ф. Рылеевым, М.Ю. Лермонтовым и др. Встречаются разнообразные романтические проявления и в творчестве поэтов Серебряного века, поскольку традиции романтизма оказались во многом близки этой эпохе. В настоящем времени романтических поэтов не так уж много. Среди них мы можем назвать двух наших земляков – поэтов Ярославской области К.В. Васильева (1955-2001) и Н.С. Гоголева (1948-2011). Совсем недавно эти два поэта были нашими современниками. Их больше нет с нами, но остались стихи, в которых продолжаются жизни, так рано прервавшиеся на земле. Почему можно назвать Константина Васильева и Николая Гоголева романтическими поэтами? На наш взгляд, романтизм в их поэзии – это не столько традиции и форма, сколько внутреннее состояние, присущее поэту иногда вне зависимости от эпохи, в которой он живет, а иногда и наперекор этой эпохе… Так утверждает в одном из своих стихотворений Константин Васильев: «Впрочем время мое не настало: / время ждет не героя, - слугу. / Наше время со мною не сродно. / Низких истин постыдная тьма / И дышать помешает свободно, / И сведет незаметно с ума». [1] Если же говорить именно об эпохе культурно-исторической, то поэтов разделяло не такое уж большое расстояние во времени. Оба поэта пережили и советскую эпоху с ее идеалами и заблуждениями, и Перестройку с ее надеждами и их крушением, и начало текущей эпохи, принесшей кому-то успокоение, а кому-то – жестокое разочарование. Приведенные ранее строки Константина Васильева вполне отчетливо иллюстрируют романтическое двоемирие: герой не совпадает с эпохой, он с горькой иронией констатирует свое отчуждение от нее. Строки Васильева родственны лермонтовской «Думе», в которой поэт выносит печальный приговор своей эпохе, не пытаясь его смягчить или оправдать. В другом стихотворении Константин Васильев вступает в диалог с Лермонтовым, вплетая в художественную ткань своего стихотворения известные строки: «Белеет парус одинокий / в тумане моря голубом…» / играют жизненные соки, / хотя поставлен мир вверх дном. / Течет вода и ветер веет. / Чертою горизонта за / белеет парус мой, белеет… / Душа поет, горят глаза! / И все меняется, как будто, / столетье бури роковой – / в нем нет покоя ни минуты, / но вечный впереди покой. / И ощущенье роковое / покоя – тем сильней оно, / чем ниже небо грозовое, / чем глубже золотое дно». [2] Образ паруса, белеющего в тумане моря голубом, после появления этих строк Лермонтова, стал романтическим символом, объединяющим категории свободы, дороги и одиночества. Одиночество – это обратная сторона любви и счастья, это состояние вечного отчаяния и вечной надежды, в котором романтический герой пребывает, словно вне времени и пространства. Философское наполнение строк «как будто в бурях есть покой» стало истоком для множества других вариаций, в том числе, на наш взгляд, и для строк Иннокентия Анненского: «И было мукою для них, что людям музыкой казалось» (Смычок и струны»), или: «Разве б петь, кружась, он перестал / Оттого, что петь нельзя, не мучась?» («Старая шарманка»). В приведенных здесь строках Константина Васильева мы видим яркий пример творческого диалога с Лермонтовым, когда не просто заимствуется мотив или тема, но получают новое художественное развитие лермонтовские образы паруса, бури, покоя, неба, морских волн. То есть, каждый лермонтовский образ-символ, явленный в стихотворении «Парус», раскрывается Васильевым в контексте его эпохи и его романтического мировоззрения. Таким образом, категории свободы и пути у Васильева не просто тесно связаны, но невозможны одна без другой: «Я точно не умру от легкомыслия: / земная жизнь груба и тяжела. / Пускай моя не выполнена миссия – / познать добро путём познанья зла, - / пускай мои слова наилегчайшие / под тяжестью своей изнемогли – / суди меня, казни меня, но знай, что я / шёл к небу роковым путём земли». [3] Как свойственно романтическому поэту, тема любви в творчестве Константина Васильева почти всегда связана с темой разлуки и одиночества, невозможности счастья или его краткости на земле: «Не миновать единственной утраты – / утраты самого себя в тебе. / Со мною снова ходишь до утра ты, / ещё мы по одной идём тропе, / идём – и пропадает за плечами / То самое, чем живы мы ещё… / То самое, что было между нами, - / но мы с тобой идём – к плечу плечо. / И между нами нету расстоянья, / и между нами нету ничего! – / …Я слышу до сих пор твоё дыханье, / но ты давно не слышишь моего. [4] В поэзии Н.С. Гоголева эти романтические категории тоже являются ключевыми, но они представлены совсем иначе. Мотив дороги, пути, скитания так же является лейтмотивами его творчества. Один из любимых образов поэта – Тиль Уленшпигель, о котором говорится в одноименном стихотворении: «Вот он, вот он – бродяга, / Не скопивший за вечную жизнь / Ничего. / Только фляга / И шпага / На боку у него». [5] Стихи Николая Гоголева насыщены разнообразными культурными ассоциациями, аллюзиями и реминисценциями: из мировой истории, мифологии, литературы. Вслед за своим любимым поэтом Серебряного века Николаем Гумилевым, он избирает путь творческого диалога с другими эпохами, с легендарными героями и, конечно, с любимыми поэтами. Этот диалог почти всегда конкретен, в нем поэт открыт одновременно и настоящему, и той ушедшей эпохе, которая оживает в его стихах. В качестве примера приведем строки из стихотворения «Белый воин»: «Ты воскликнешь: «Как вьюга гуляет над Волгой!» / Я скажу: «Не простой это вихрь – / На коне белоснежном промчался Георгий / В белоснежных доспехах своих». [6] А вот – начало стихотворения «Хафиз»: «Под копьями, направленными в спину, / Пришёл Хафиз к хромому властелину. / Был взгляд Тимура тяжелей меча, / Застывшего в руках у палача. [7] («Хафиз») Из стихотворения «Наталья Гончарова», посвященного известной художнице начала ХХ века: «Значит так: Париж. Год – девятьсот четырнадцать. / Над лицом скуластым волосы, как нимб. / Хладнокровна, ну а сердце – чуть не выскочит: / Этот город для художников – Олимп!» [8] Именно романтические поэты так часто обращались к опыту других эпох, не находя в настоящем того, чего ищет и ждет мятежная душа. Это было свойственно и Лермонтову, и его предшественникам Байрону и Шелли, и романтическим поэтам Серебряного века. У Константина Васильева тоже есть множество стихотворений, в которых мы встречаем культурный диалог с другими эпохами, но в них мы видим больше сосредоточенности на внутреннем мире, тогда как в поэзии Гоголева – больше обращенности к конкретным историческим реалиям и деталям, больше историзма как такового, меньше символов и философских интерпретаций, больше эпоса. Тема свободы у Николая Гоголева также является одной из самых важных тем, но интерпретируется она по-разному. В стихотворении «Великая французская» звучит извечная проблема свободы и ее цены в мире, свободы именно как гражданского и политического идеала, вдохновившего самых ранних романтиков: «Край века – время перемен. / Кровь хлещет на траву. / Восславлен доктор Гильотен / за «красную вдову». / (…) Такие странные дела: / в любые времена / свободе, чтоб не умерла, / людская смерть нужна. / Должно быть, через много лет / свобода, как сказал поэт, / придёт, обнажена... / Но тем, кто тщетно ждал рассвет, / она уж не нужна».[9] Горький итог последнего четверостишия не отменяет значимости свободы, а подтверждает трагичность земной жизни и борьбы за жизнь в мире, где неизбежна смерть. Но жизнь, как бы она ни была трагична, все-таки прекрасна, и страх смерти не должен быть сильнее, чем сама жизнь: «Но кони рвались вперёд, как птицы, / Нам избегать ли всеобщих бед? / Кавалергардам Аустерлица / Да будет вечно по двадцать лет! / Так раскрывай, смерть, свои объятья, / Одна на всех ты, но так нежна. / Земных подруг пусть долюбят братья - / Кавалергарды Бородина» [10] Внутренняя свобода не оставляет лирического героя, она всегда с ним. Свобода совершать подвиги и ошибки, любить и страдать, постигать вечность и радоваться мгновениям счастья на земле. Тема любви в творчестве Николая Гоголева представлена так же многогранно, как это свойственно в целом его личности и его дарованию. Есть разные лики любви, есть и нежное родство душ, и роковая страсть, и вечный поиск идеала, родственный, опять же, лирике Гумилева: «Я - одно крыло, ты - другое, / Значит, вместе мы можем летать». [11] «Губы милые целую, опьянён. / Я запутался среди иных времён. / Облеку, воспеть рискуя, / Губы милой – мой канон и мой закон!»[12] (Рондо) И одиночество, как печальный негласный закон жизни романтического поэта, который порой оказывается непобедим даже самой сильной любовью: «Белый Принц - у него своя вера и жизнь с ней в согласьи. / Верит он, что крепка паутинки рюносковой нить. / Белый Принц никогда и ни с кем не мечтает о счастьи, / Знает он: за него слишком дорого надо платить». (Белый принц) [13] Но это вовсе не означает, что мечта о родной душе, верной и любящей, несбыточна и напрасна. Романтический герой не может представить своей жизни без любви: «Ты сегодня опять от меня далека, / летний вечер над Волгой угас. / Снятся волосы цвета речного песка / над волною нахлынувших глаз. // Я гляжу на тебя, не могу наглядеться. / Неужели держать скоро путь мне опять / на маяк, где горит твоё верное сердце, / за ревущим прибоем тот берег искать? // Наклонившись, ты пряди откинешь с виска, / уберешь, разделившие нас / непослушные струйки речного песка / от лица, и от губ, и от глаз. // То прилив, то отлив. То в мерцаньях, то в тенях. / Вот же берег, как нужен я здесь! / Ты над выплывшим мною стоишь на коленях, / улыбаясь тому, что я есть. [14] Таким образом, если рассматривать особенности романтизма в поэзии К.В. Васильева и Н.С. Гоголева, мы приходим к следующим выводам. Категория дороги, свободы, любви, темы природы, музыки, антитезы неба и земли, света и тьмы, понимания и одиночества, страдания и счастья, вечности и земной жизни, добра и зла – это то, что объединяет двух поэтов в контексте их романтического мировосприятия. Что же их разъединяет? Ощущение легкости бытия, присущее лирическому герою Николая Гоголева, его оптимизм, готовность переменить жизнь, без сомнений броситься навстречу увлекательным приключениям – и философский, углубленный во внутренний мир, более приближенный к байроническому и лермонтовскому, романтизм Константина Васильева. Конечно, лирическому герою Васильева не чужды ни улыбка, ни самоирония, но так часто в них видится оттенок печали, горечи, так часто эта улыбка представляется нам как способ защиты от бесконечно глубокого страдания… Художественное мировоззрение Гоголева ближе к романтизму поэтов Серебряного века, уже переосмысленному и оттого насыщенному разными культурными ассоциациями, не чуждому игры и легкости. При этом лирический герой стихотворений Гоголева всегда искренен и открыт, он никогда не заменяет настоящую, сложную жизнь легкомысленной веселой игрою. Но, вновь вспоминая Н.С. Гумилева, вспомним и его путь конквистадора, путь искателя жемчугов. Если сравнивать такой способ мировосприятия с лермонтовским, то Гоголеву ближе именно Гумилев, а Васильеву – Лермонтов. Хотя, повторим, в романтизме Васильева намного больше иронии и самоиронии, свойственной более поздним эпохам. Экзотичность сюжетов, разнообразные мотивы странствия, дороги, моря, паруса, ветра, любви, весны, торжества жизни, смелости, неограниченности в пространстве и времени, бесстрашных и неостановимых душевных порывов – все это отличает лирику Николая Гоголева и его романтическое мировоззрение. Романтизм Константина Васильева отличает большая степень углубленности и погруженности во внутренний мир, мотивы одиночества, разлада с миром, страдания в любви, непонимания, философская концепция «двоемирия», свойственная романтическим поэтам ХIХ века намного в большей степени, чем поэтам ХХ века. Таким образом, мы видим, что романтизм Николая Гоголева является более экстравертным (открытым во внешний мир), а романтизм Константина Васильева – более интровертным (обращенный во внутренний мир). И если говорить собственно о романтических традициях, то в творчестве Гоголева мы находим больше романтических традиций Николая Гумилева и даже, может быть, отчасти – поэтов-декабристов, а в творчестве Васильева – Жуковского, Лермонтова, Боратынского, Байрона, Шелли, из ХХ века – Верлена, Бодлера, Блока, Георгия Иванова. Но мы лишь обозначили более сильные, на наш взгляд, «родственные связи», и это вовсе не означает, что в творчестве Гоголева нет лермонтовских, а в творчестве Васильева – гумилевских «отзвуков». Сравним два стихотворения – Константина Васильева и Николая Гоголева, в которых оба поэта представляют завершение земного пути. Вот стихотворение Константина Васильева: «Я, вероятно, не верю / в то, что надолго уйду. / Настежь раскрытые двери… / Дом мой у всех на виду. / Дом принимает любого. / Дом будет долго стоять. / Может вернусь из былого, / или в былое опять… / Может, мой друг незнакомый / в доме моём отдохнёт. / Может, бродяга бездомный / не стороною пройдёт… / Будут скрипеть половицы, / под каблуками скрипеть… / Будут весёлые птицы – / зяблики, славки, синицы / петь, невзирая на лица, - / звонко за окнами петь». [15] Эти строки оказались пророческими. Так же, как строки Николая Гоголева: «Когда мне будет столько лет, / Что я уеду жить в деревню, / Мне вдруг привидится просвет / Среди поваленных деревьев. / В подлунном мире буду я / Надежно всеми позабытым, / И быта гнет и бытия / Презрю. Отстану от событий. / В джинсовый облачен стихарь, / При деле, как в пустыне страус, / В страну далекого стиха / Вернусь. И навсегда останусь». [16] Родство этих двух стихотворений ощутимо не только на уровне образов и философского содержания, но и на уровне поэтической музыки и даже ритмики (сходство медитативных интонаций трехстопного дактиля и четырехстопного ямба). При этом важно, что для лирического героя Константина Васильева категория дома важнее, чем для героя Гоголева. В стихотворении Гоголева ничего не говорится о доме, а говорится лишь о месте, избранном для последнего приюта, которым является безымянная, не конкретная деревня. Деревня по степени свободы и естественности жизни противопоставляется городской цивилизации, которая постоянно призывает поэта к жертве, и далеко не всегда «священной» - к жертве для привычной повседневной суеты – свободой, творчеством, временем жизни, уединением, которое так важно для него. Мечта вернуться «в страну далекого стиха» и «навсегда остаться» в ней говорит о стремлении поэта к вечным «свободе и покою», которых искал Лермонтов, предчувствуя свою скорую гибель. Нечто родственное лермонтовскому стихотворению «Выхожу один я на дорогу» мы находим в двух приведенных стихотворениях. У каждого поэта свой путь – и земной, и небесный… Но они живут на одной земле, дышат одним воздухом и уходят в одну вечность… В начале статьи мы рассматривали стихотворение Константина Васильева, в ко-тором звучит творческий диалог с М.Ю. Лермонтовым. Завершим же наше размы-шление замечательным стихотворением Николая Гоголева, в котором образ Лермон-това, соединившего так рано свою жизнь с вечностью, является символом самой поэзии… для всех романтических поэтов: «Тысячелетний стихотворный пласт – / И белого листа немая плаха. / Поэзия – немыслимый контраст, / Как Лермонтова красная рубаха. // Кристаллами застывшие слова / Не сделают пленительней химеру. / Поэзия ошибками права, / Как глупость – стать к дуэльному барьеру. // Нежданною является строка, / Но в ожидании – прошла эпоха. / Поэзия – она всегда легка, / Как три последних лермонтовских вздоха». (Поэзия) [17] 29. 11. 2011 г., Рыбинск [1] http://poetvasiliev.narod.ru/Stihi/myatezhnye.html [2] http://poetvasiliev.narod.ru/Stihi/myatezhnye.html [3] http://poetvasiliev.narod.ru/Stihi/myatezhnye.html [4] http://poetvasiliev.narod.ru/Stihi/o_lyubvi.html [5] http://www.yaro-srp.ru/new_page10.htm [6] Н.С. Гоголев. Белый принц. Стихотворения. – Рыбинск. 1997 год. С. 21 [7] Н.С. Гоголев. Архив писателя: Избранное. Стихотворения. Новеллы. С. 63 [8] Н.С. Гоголев. Архив писателя: Избранное. Стихотворения. Новеллы. С. 104-106. [9] Н.С. Гоголев. Архив писателя: Избранное. Стихотворения. Новеллы. С. 119. [10] Н.С. Гоголев. Белый принц, Стихотворения. – Рыбинск. 1997 год. С. 8. [11] Н.С. Гоголев. Белый принц, Стихотворения. – Рыбинск. 1997 год. С. 19 [12] Н.С. Гоголев. Архив писателя: Избранное. Стихотворения. Новеллы. С. 88 [13] Н.С. Гоголев. Белый принц, Стихотворения. – Рыбинск. 1997 год. С. 27 [14] Н.С. Гоголев. Архив писателя: Избранное. Стихотворения. Новеллы. С. 133. [17] Н.С. Гоголев. Архив писателя: Избранное. Стихотворения. Новеллы. С. 114.
Список литературы 1. Константин Васильев. Стихи: http://poetvasiliev.narod.ru/Stihi/myatezhnye.html http://poetvasiliev.narod.ru/Stihi/o_lyubvi.html http://poetvasiliev.narod.ru/Stihi/poet.html 2. Николай Гоголев. Стихотворения: http://www.yaro-srp.ru/new_page10.htm 3. Н. С. Гоголев. Белый принц, Стихотворения. – Рыбинск. 1997 год. 4. Н. С. Гоголев. Архив писателя: Избранное. Стихотворения. Новеллы.
|
||